1 мин чтения
В 1959 незапамятном году, на уроке, наша первая любимая учительница Маргарита Павловна, держа в руках спичечный коробок с наклейкой атомохода «ЛЕНИН», рассказывала нам, восторженно притихшим первоклашкам, о том, что именно столько надо атомному реактору топлива, чтобы ломать льды целый год, не останавливаясь. С тех пор, лет пять, я собирал наклейки от спичечных коробок. Потом собирал старинные монеты, которые в больших количествах мы с пацанами находили на берегах Большой Невки, тогда еще не одетой в гранит от моста Свободы – до Кантемировского. Монеты у меня отнимал старший брат, — ему, конечно, в его четырнадцать лет они были нужнее, я видимо понимал это, потому, что помнится, не сильно сопротивлялся, да и разница в семь лет, да и горький опыт, который я приобрел года за два — наверное в 57-ом, мы тогда приехали с Дальнего востока, где отец служил, и жили в каком то бараке в Дибунах. Удобства были во дворе, и однажды я, сидя на деревянном унитазе, в щель между досок наблюдал, как мама поливает водой отцу из ковшика. А тот, по пояс голый, умывается. Мимо крадется братик мой любимый, накануне в чем-то нашкодивший и пытающийся избежать встречи с папаней… Увы.. Батя заметил Юрку и грозно окликнул, но тот решил, что успеет прошмыгнуть… ан нет, его догнал ковш, полный воды, пущенный твердой рукой папы-артиллериста. Братик все же уполз зализывать раны, а я, конечно, от вида расправы опорожнившийся, машинально — впрочем, как и каждый человек после этого, оглянулся и посмотрел на дело свое, и о! Радость! Кто-то передо мной, наверное, очень богатый, подтерся рублем, а надо сказать, рубль до 1961 года был важный по размерам, да и по достоинству тоже – на него можно было купить несколько стаканчиков мороженного, ну, и как оказалось вместо туалетной бумаги, о которой мы и не слышали, шел тоже. И вот этот рубль, наполовину утонувший, должен был сгладить Юркино поражение и шишку на лбу. Я очень любил своего старшего и, конечно, пробравшись в закуток, где он зализывал раны, сообщил ему радостную весть. Любовь брата ко мне была, как я теперь понимаю, более прагматична, потому, что уже через пять минут я висел в толчке вниз головой, поддерживаемый за ноги братиком. И голыми руками доставал свалившееся сокровище из дерьма… Мало того, потом, захлебываясь слезами от вопиющей несправедливости, я тщательно, под подзатыльниками, очищал рубль. Так начались товарно-денежные отношения в моей памяти. Чего только я не находил, и чего только мой любимый брат не отнимал у меня в тот беспечный период нашего счастливого детства. Однажды, играя, (естественно в войну), на территории сквера Политкаторжан, (это на Петроградской, напротив Петропавловской крепости), я нашел пистолет, типа наган, со сгнившей деревянной ручкой, заклиненным барабаном, сейчас я думаю, — именно из него стреляли в Кирова, а тогда, высунув язык от усердия, оттирал сокровище песком, мыл керосином, приспосабливал отцовскую кобуру под него и, конечно же, в играх со сверстниками был самым крутым лейтенантом. Недолго… Через несколько счастливых дней обладания наганом, получив приличную саечку за испуг, расстался с ним навсегда.
Конечно, польза от старшего брата была – он был вожаком стаи нашего двора, его владения простирались почти до Петропавловки, по нечетной стороне улицы Куйбышева, ну и на мне, как на брате, мелькали отблески славы. Также в мои обязанности входило; — задирать чужаков, появлявшихся в зоне владений, получая при этом первую плюху, лить слезы в отделении милиции, чтобы брата отпустили, так, как кроме него, меня некому кормить и воспитывать… Во мне пропал актер, потому, что брата отпускали, веря моему изображенному отчаянию. Наверное, наша братская любовь могла вырасти, скорее всего, в криминальную сторону, многие ровесники брата, и даже наш двоюродный брат Дорофей, стали уважаемыми людьми в том мире, но Юру в 1964ом году забрали на флот, на четыре с половиной года, отцу сказали, что вовремя, — альтернатива – тюрьма. Так в двенадцать лет я познал, что означает перемена власти. Царем нашего двора и прилегающих окрестностей стал Демьян, которого братец мой гнобил, в силу своего физического превосходства. Короче, все, что причиталось брату, сполна получал я, не проходило недели без моей казни. Я по натуре не лидер, во всяком случае, каким был брат в том возрасте. В играх с пацанами — мне думалось, что надо быть всем лейтенантами, а уж потом, по заслугам, вырастать до майоров, вот какое-то врожденное отсутствие честолюбия и тщеславия, наверное, на генном уровне, или впитанное с молоком матери ощущение неправильности фамилии, что-ли. До тех же двенадцати лет я не задавался вопросом, почему у меня и у отца одна фамилия, а у мамы и у брата – другая. В 1965 году отец, который, в то время, работая в Водоканале, получил квартиру в новостройке Купчино, на Будапештской, и мы с нехитрым скарбом переехали, мучения мои закончились, но все равно, я часто ездил в старый двор, иногда попадал под пресс Демьяна и его приспешников, вскоре мучителя моего посадили, но и у меня на новом месте появились друзья, интересы, просто пошел другой этап жизни.
Помню, первая проба пера произошла в новой квартире. После коммунальной квартиры, кстати, не самый худший вариант, наша двушка-хрущевка казалась дворцом, вот этому дворцу я и посвятил оду… Папа и мама счастливо смеялись, даже отправили брату в далекие северные края, откуда, на удивление, пришел одобрительный ответ. Потом, сам потянув северную лямку, я понял, как важна эта, пусть эпистолярная ниточка, связывающая с домом, с родными…
Мама сохранила много моих и Юркиных писем с севера, когда она умерла, мне они попались на глаза при переборке ее документов, тоска проглядывала в каждом письме, нехитрые, почти всегда с просьбой прислать денежки, и помню – почти в каждом ответном лежала трешка, а то и пятерка… на конфеты….